Кедр плакучий

Сем. сосновые
Cedrus atlantica ‘Glauca Pendula’

Плакучая форма произрастания атласского кедра. Никитский ботанический сад. Фото: Andrey K

Плакучая форма кедра атласского сизого — самый удивительный экземпляр коллекции хвойных в Никитском ботаническом саду.

Встречается только в культуре. В 80-х годах прошлого века немецкие ботаники, изучая флору Атласских гор, обнаружили на одном экземпляре кедра атласского сизого удивительную плакучую ветвь. Многодневные поиски других экземпляров с мутацией плакучих ветвей не увенчались успехом. Но биологи решили рискнуть: ветвь срезали на черенки и сделали несколько прививок на обыкновенный кедр атласский. Прививка удалась. Так в Европе появилась эта интересная декоративная плакучая форма кедра. Размножается только прививкой, если посеять семена, то вырастет высокое мощное дерево с прямыми ветвями.

В настоящее время на земном шаре насчитывается не более 100 экземпляров подобных деревьев. В Крыму они есть в Никитском ботаническом саду и 3 в парке Айвазовский (Партенит).

Описание: Небольшое вечнозелёное, хвойное дерево с декоративной, ниспадающей формой кроны, может достигать высоты 4-6 м., с приятной на ощупь, мягкой, серебристо-голубой хвоей и интересными светло-коричневыми цилиндрическими шишками. Главное достоинство этого растения необычная плакучая форма, а также засухоустойчивость и морозоустойчивость. Кедр ливанский Глаука Пендула станет прекрасным дополнением Вашей коллекции декоративных растений!
Форма: вечнозелёное плакучее дерево.
Высота/диаметр: Может достигать высоты и диаметра 4-6 м.
Скорость роста/сила роста: Медленнорастущее растение. Cedrus libani Glauca Pendula – растение-долгожитель.
Хвоя: Кедр Глаука Пендула имеет серебристо-голубую, мягкую, приятную на ощупь хвою.
Ветви: дугообразно ниспадающие, боковые похожи на густую гриву, которая свисает вертикально вниз.
Кора: чёрно-серая, с отслаивающимися чешуйками.
Шишки: цилиндрические 12 см. длиной, созревают на 2 или 3год.
Отношение к свету/инсоляция: Кедр Глаука Пендула светолюбив.
Влажность: Это растение лучше растет и развивается на умеренно влажной почве. Не переносит застоя воды.
Вид почвы/грунта: Кедр ливанский предпочитает плодородную хорошо дренированную, слабокислую, умеренно влажную почву. Не любит сильнощелочные грунты.
Корни: Стержневая корневая система.
Применение: Растения с плакучей формой кроны привносят романтическую нотку и создают особое настроение. Кедр ливанский Глаука Пендула эффектно смотрится сольно на зеленом газоне и зимой, на фоне белого снега, а благодаря серебристо-голубой хвое хорошо выглядит на фоне зелёных хвойников и других растений. Любителей декоративных растений очень привлекают ниспадающие ветви, которые создают живописный эффект и в любое время года не теряют своей красоты помогая создавать впечатляющие ландшафтные композиции у водоемов, среди камней, при создании хвойных миксбордеров. Используют в одиночных, групповых и массивных посадках. Хорошо переносит стрижку.
Высота растения: 250-300 см.

Лебедев проснулся – ему послышался звонок. В дверь ли, телефонный ли – не понял. Полежал немного, прислушиваясь, – тишина. Может быть, вернулась мать? Но у нее есть ключ, к тому же, самолет из Свердловска прилетает днем, да и вообще, она собиралась погостить у сестры еще неделю.

Звонков больше не было. Ох уж эти ночные призраки, всегда вскидываешься всполошенно, сердце бросается вскачь со смутным ожиданием чего?.. Ну, у каждого свое несбывшееся.

Было тихо. За окнами стояла глубокая чернота – наверное, еще глухая ночь. Николай закрыл глаза, но сон, оказывается, исчез, а на смену ему пришли мысли о новом материале, который Лебедев взялся писать. В редакцию газеты, где он работал, обратился преподаватель местного университета. В краевой научной библиотеке, рассказал он, есть редкие книги, изданные в прошлом веке и более не выпускавшиеся, однако получить такую книгу даже для работы в читальном зале невозможно. Когда Лебедев позвонил директору библиотеки, открылась довольно грустная картина. Старые, уникальные издания в библиотеке действительно были – и действительно, доступа к ним не было никому, даже самим библиотекарям, потому что книги те не стояли в порядке на стеллажах, а лежали связанными в неподъемные и неразборные пачки: места для хранения их просто не было, новые поступления «выживали» старые издания. Лебедев, естественно, удивился и отправился в библиотеку «на экскурсию». Оказалось, что «гордость края», «хранилище богатств человеческой мудрости», «кладезь знаний» и проч. находилась в отчаянном состоянии, которое тем не менее, очень мало волновало «отцов города». Посмотрев по генеральному каталогу, какие богатства лежат мертвым, недоступным грузом в подвалах, Лебедев почувствовал, что у него губы пересохли от возмущения. Он вспомнил разговоры о критическом положении библиотеки Географического общества, хранилищ краеведческого музея… Картина складывалась типичная – а оттого еще более драматическая.

Он схватился за этот материал с особенным увлечением, и вот сейчас вся фактура была собрана, оставалось только сесть и написать.

Лебедев представил, как четко сформулированная мысль, воплотившись в горькое, взволнованное, порою язвительное – и этим особенно убедительное слово, ляжет на бумагу, – и у него стало тепло на сердце. Давно он такого не испытывал. Захотелось начать работать немедленно, и он встал. Тепло оделся, и в свитере, джинсах, шерстяных носках (отопительный сезон еще не начался, а похолодало резко, из не заклеенных окон несло сквозняком), пошел на кухню. Пил кофе, наслаждаясь его ароматом, потом услышал, что за дверью кто-то возится. Вот это да… Значит, все-таки был звонок?

– Кто там? – спросил Лебедев.

Сопело, урчало, царапалось.

– Кошка, что ли?

Хрипло мяукнуло.

Николай принес из холодильника кружок колбасы и открыл дверь. Серая толстая кошка проскочила в коридор квартиры так стремительно, словно за ней гналась стая собак. Ну надо же!.. Лебедев взял в ванной швабру и, сердито жуя колбасу, пошел выгонять непрошенную гостью.

Полазив за шкафами и диванами, потыкав шваброй во все углы, он наконец догадался, что кошка успела прошмыгнуть на кухню. Вошел туда – и чуть не ахнул: на табурете у стола сидел старик, Лебедев оглянулся – дверь на площадку все еще была отворена. «Значит, вошел, пока я гонялся за кошкой, – объяснил себе Лебедев неожиданное явление, – а она тем временем убежала».

– Потерял чего, мил-человек? – уютно усмехаясь, спросил старик.

Он был весь какой-то серый, точнее, сивый, будто бы покрытый пылью, в замусоленной рубашке в мелкий горошек. Белая борода его росла очень странно, словно бы по всему лицу. Старик протянул волосатые ладони к газовой горелке, будто к костру.

– Гораздо озяб на дворе! – пояснил он.

– Здравствуйте, – наконец вымолвил Николай. – Вы… кто?

– А суседка я, – пояснил гость. – Дедушка-суседушка.

– Вон что! – облегченно сказал Лебедев. – Вы извините, я в бегах, в разъездах, дома мало бываю, да и тут все хлопоты… А вы с какого этажа? Из какой квартиры?

– Я суседка-то не твой милочек. Не твой… – Глаза старика смотрели из белесых зарослей на лице оценивающе: – Это ты, значит, Мэрген? По виду и не скажешь. Хлипок вроде. Или потайное оружие скрываешь?

Мэрген – это что-то знакомое, подумал Лебедев. Кажется, сказка есть нанайская: «Мэрген и его друзья». Или что-то в этом роде. Но при чем тут он?

В кухне вкусно пахло сеном. Николай невольно глянул в окно: форточка закрыта, да и осень, какое сено?

– Мэрген? Что вы имеете в виду?

– Вот и я говорю, слабоват. Однако дзё комо не должен был ошибиться…

«Фольклор!» – подумал Лебедев устало. Снова захотелось спать.

– Может, чайку? – предложил он зевнув, мечтая только об одном: чтобы волосатый гость ушел, как пришел.

– Какой тут чаек? – Старик поднялся, вмиг оказался рядом и своей мохнатой беловолосой рукой, напоминавшей скорее лапу какого-то зверька, вдруг мягко прикрыл лицо Лебедеву. – Не до чайку! – услышал еще Николай и задохнулся от резкого запаха сена.

Лебедев открыл глаза. Он лежал на низкой деревянной лавке, застеленной поверх грубо выделанной волчьей шкуры, кое-где вытертой до пролысин, еще и пестрым лоскутным, тощеньким одеяльцем. Сел, тупо разглядывая бревенчатые стены с аккуратно проконопаченными пазами, невысокий потолок, небольшое окошечко, – и, словно вырываясь из непонятного, пугающего сна, выбежал, сильно толкнув тяжелую, разбухшую дверь, на крыльцо.

Его взгляд разом охватил и призрачную синеву дальних сопок, и многоцветную осеннюю тайгу, и острую чистоту воды в узкой, но бурливой речке, которая скакала по камням… И еще он увидел женщину.

Женщина была совсем рядом, на другом бережку, Николай ясно видел ее лицо. Озноб охватил его.

Смуглое, круглое, суживающееся к подбородку, с маленьким насмешливым ртом и тонким носиком, оно было бы просто очень хорошеньким, если бы не властный размах густых бровей к вискам, не надменный взгляд узких глаз, затененных столь густыми ресницами, что казались непроглядно-черными, и это делало взор сумрачным, а милому лицу придавало выражение почти вызывающее от сознания собственной красоты. И вот что странно: черты этого удивительного лица показались знакомыми Лебедеву. Он вдруг вспомнил давно виденную в книге известного археолога фотографию: керамическая статуэтка периода неолита, найденная при раскопках неподалеку от одного из приамурских сел: не то поразительно прекрасная смертная женщина, не то богиня древнего народа… Но представшая пред ним сейчас красота была живой, она струилась и переливалась, как вода в горной речке, отсветы которой играли на складках одеяния женщины, перламутрового, как рыбья чешуя, отделанная ракушками. В этой женщине было нечто, лишавшее рассудка и осторожности. Прыжком спуститься к речке, перебежать по ее камням, приблизиться, взглянуть в непроницаемую тьму глаз… Однако едва лицо приблизилось, как Лебедев, после мгновенного помрачения, вновь увидел себя на крыльце домика, уткнувшимся в пахнущую сырой древесиной дверь.

Оглянулся – поздно: женщина уже медленно поднималась по сопке, словно бы таяла, растворяясь в сумраке тайги.

Короткий хрипловатый смешок заставил Николая повернуть голову.

Прямо на траве, уже тронутой первыми заморозками, сидели, прислонясь к стене избушки, два старика. Один – худощавый, круглолицый, с редкими седыми волосами, собранными в косицу, со множеством резких морщин на смуглом, будто прокопченном лице с тяжелыми веками, почти закрывающими узкие глаза, – был одет в засаленный халат мутного, неразличимого цвета с черным орнаментом на подоле, в мягкие торбаса. Он то подносил к щелке сухого старческого рта тонкую трубку, то отводил ее в сторону, меланхолически выпуская струйки серого, словно бы тоже старого, седого дыма.

– Зачем дверь обнимаешь, а? – спросил он со всей серьезностью протяжным, скрипучим голосом. – Бабу обнимай лучше, зачем дверь? Елка холодная, сырая деревяшка. Ай-я-яй! Баба лучше!

Другой старик мелко перетряхивался от смеха. Лебедев с изумлением узнал своего недавнего гостя: старичка, пахнущего сеном. И только тут до Николая начала доходить ситуация. Он вспомнил непонятное проникновение старика в дом, его странные речи, мохнатую ладонь, прижатую к своему лицу, усыпляющий запах сена, пробуждение бог знает где…

– Чудится мне, что ли? – пробормотал Лебедев.

– Прежде больше чудилось! – живо отозвался его знакомец. – Народ был православный, вот сатана-то и смущал.

– Сатана?!

– Ну, сила нечистая. Мы-то вот кто? Нечисть, нежить – одно слово!

– Вы?! – невежливо ткнул пальцем в «своего» старика Николай.

– Агаюшки, ага, – закивал тот. – Я и вот он, дзё комо. Слышька, дзё комо, – обратился он к узкоглазому старичку, – твой Мэрген ничегошеньки не понимает, а?

– Не понимает, однако, – согласился тот уныло.

– Ты, внучоночек, присядь покудова, – ласково пригласил первый старичок. – Мы с тобой никак промашку дали.

– Да в чем все-таки дело?! – потребовал объяснений Лебедев.

– Дело – оно простое. Деревенька, вишь ты, была тут в старину. – Он повел вокруг мохнатой лапкой, и Николай увидел, что и впрямь изба, на крылечке которой он сидел, была крайней в порядке покосившихся, почерневших, давно заброшенных домов и заросших жухлой травой огородов. Деревеньку Завитинкой звали, а речку – Завитой. Прежде шире была, бурливей, а теперь – шагом перешагнешь, иссохла – с тоски, может? Жили, да… Помню, было время – чужаки желтоликие приходили, а то бандиты-разбойнички, так мужики за берданы брались, бабы – за вилы. И снова жили! Скотина велась. Лошадушки… Зверя били, шишковали, ягоду брали, грибы. А рыбы-то! Крепко, хорошо обжились. А потом парни да девки из родительских домов в другие края подались. В камнях нынче живут, родительских свычаев и обычаев не чтят. Старики – кто к детям, кто помер. Обветшали избешки, развалились. И никто доможила не кличет уж: «Дедушка домовой, выходи домой!» Брожу я ночами по домам опустелым, филинов да нетопырей пугаю криком-стоном… – И он залился мелким старческим плачем, утираясь то беловолосыми ладошками, то рукавом заношенной рубахи.

Лебедев облокотился спиной о прохладную дверь и задумался. Призвать на помощь здравый смысл мешало только одно: ведь каким-то же образом он здесь оказался! Не под гипнозом же доставили. Раньше, читая о всяких таких диковинных историях, он допускал их возможность с кем угодно, только не с собой. И сейчас в сознании прошла медленная мысль: «Не может быть…» А что делать, если быть не может, но продолжает быть? Крестное знамение сотворить? Он не умел.

– Ну, а я вам зачем понадобился? И почему вы называли меня Мэргеном?

Заговорил тот, другой, по прозванию дзё комо:

– Тут недалеко еще стойбище было. Тайга большая, всем места много. Дедушка тигр живет, медведь живет – он как человек все равно, косуля живет, лесные люди – тоже. Люча, русские, пришли, и они жить стали. Тайга большая! Хорошо было… Ой, ой, ой, давно это было. Дзё комо в каждой юрте жил, в среднем столбе…

– Дзё комо – тоже домовой? – деловито перебил Лебедев, которого начал увлекать этот поток этнографических откровений.

– Дзё комо – душа дома, душа счастья. Комо большой – значит, хозяин его богатый, комо маленький – хозяин бедный. – Поймав оценивающий взгляд Лебедева, он кивнул: – Мой хозяин не шибко себе богатый человек был, однако ничего, хорошо жили. Ой, ой, ой, давно это было! – Голос его вздрагивал. – Молодые ушли. Заветы предков забыли. В каменных стойбищах, как и люча, жить стали. Тайга им чужая. Раньше как бывало? Человек в тайге живет – человек тайгу бережет. Теперь человек в тайге не живет – из тайги только забирает. Злой человек стал. Как росомаха все равно!

Вдруг он насторожился. Домовой тоже поднял голову, перестал всхлипывать. Старички поднялись, поддерживая друг друга. Дзё комо торопливо проговорил:

– Я камлал, в большой бубен бил, у костра плясал, как шаман все равно. Духи сказали: в каменном стойбище русский Мэрген-богатырь живет, он поможет. Душа у него чистая. Он увидит и поверит… Он сохранит дерево Омиа-мони от…

– Дзё комо, батюшка ты мой! – перебил его домовой голосом, похожим на всполошенный птичий крик. – Едет! Уже близко!

– Мэрген!.. – простер было к Николаю руки дзё комо, но домовой дернул его за полу. Старички перескочили через речку и скрылись в тайге, оставив Лебедева еще более ошарашенным, чем прежде.

* * *

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *